Дзержинские Ведомости
ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ
ГОРОДСКАЯ ГАЗЕТА
Облачно
Сегодня
Облачно
Значительная облачность. Повышение -3C. Ветер СЗ от 10 до 15 км/ч.
Пасмурно
Завтра
Пасмурно
Облачно. Повышение -5C. Ветер ЗСЗ от 15 до 25 км/ч.
Пасмурно
Среда
Пасмурно
Облачно. Повышение -5C. Ветер ЗСЗ от 10 до 15 км/ч.
Снег
Четверг
Снег
Снегопад утром. Повышение -7C. Ветер СЗ от 10 до 15 км/ч. Вероятность снега 40%.
Снег
Пятница
Снег
Снегопад утром. Повышение -12C. Ветер ССЗ от 15 до 25 км/ч. Вероятность снега 30%.
Небольшая Облачность
Суббота
Небольшая Облачность
Переменная облачность. Повышение -16C. Ветер СЗ от 10 до 15 км/ч.

Когда пишут чувствами и сердцем

  11.11.2010  |    Персона

Наша встреча с Романом Яшиным — неожиданный и яркий подарок судьбы. Застать его в Дзержинске практически невозможно — работа в Москве, выставки за рубежом, росписи нижегородских храмов, творческие встречи, преподавание. Яркие идеи, художественные образы, композиции бегут впереди необычного таланта и ведут его по жизни намного быстрее, чем можно было бы предположить.
Вот и на этот раз в Дзержинск Романа привела не лень и осенняя хандра, а весть о строительстве часовни в честь архистратига Михаила. Художник уверен, что этот храм должен расписывать именно он — коренной дзержинец, влюбленный в свой город, выросший и сделавший здесь свои первые шаги в живописи, ставшей впослед­ствии делом всей его жизни.

Мы «поймали» Романа Борисовича на пути в Дудин монастырь, где он также собирается расписывать восстановленные из разрухи церковные своды. Разговор шел не только о творческих планах художника, но и граждан­ственности, вере, понимании свободы и внутренней культуре каждого человека в отдельности и нации в целом.

— Роман Борисович, дзержинцы совсем потеряли вас из виду. О вас давно ничего не слышно. Вы разлюбили свою малую родину?
— Нет, конечно. Домой тянет всегда. Дзержинск — город моего дет­ства, который не вырвать из сердца никакими усилиями. Теплые воспоминания об улицах Дзержинска, его скверах, парках, окрестностях постоянно со мной. И время от времени я возвращаюсь в своих работах к пейзажам Дзержинска, его особенному духу, неповторимым людям и воспоминаниям.


Роспись часовни С. Саровского (Саров)

— И все-таки после шумного успеха, когда вы, выпускник Дзержинской художественной школы, организовали свою персональную выставку, посвященную вашему учителю, о вас практически ничего не слышно.
— Выставка, о которой вы говорите, состоялась в 1991 году. К этому времени я уже был выпускником Горьковского художественного училища. Я работал в Кулебаках, куда меня направили по распределению после окончания училища, и уже имел опыт организации персональных выставок. Первая из них состоялась в Ярославле, куда меня пригласили знакомые художники. Признаюсь, я тогда совершенно не думал о славе и тем более деньгах. Моя учительская зарплата едва достигала 90 рублей, и единственное, о чем я мечтал, — писать и показывать свои работы людям. Организатор выставки, понимая, что мне жаль расставаться со многими картинами, написанными от души и сердца, посоветовал выставить на них самые высокие цены — чтобы не купили. Но именно они и были куплены в первые дни выставки за шесть тысяч рублей! Для меня по тем временам сумма невиданная!
Успех на этой выставке (окрылила не денежная прибыль, а горячий отклик зрителей) дал толчок к организации выставки в Дзержинске. Тогда она действительно получила большой резонанс. О ней писали в газетах, журналисты дзержинского телевидения сняли фильм. Но так получилось, что именно в этот год я поступил во Всероссийскую академию живописи, ваяния и зодчества в Москве. И на долгие годы моя дальнейшая судьба была связана с этим городом.

— Вы можете сказать, что ваша карьера художника складывалась легко и удачно?
—  Скорее наоборот. Очень часто я действовал вопреки всем складывающимся обстоятельствам. В детстве я не очень хорошо рисовал. Зато лепил самозабвенно. Знакомые отца, видевшие мои творения, посоветовали ему отдать меня в художественную школу. Но, как вы знаете, на вступительных экзаменах в школу нет испытаний по лепке, зато есть рисунок. Успехи мои были весьма посредственны и, скорее всего, мне бы отказали в зачислении, если бы отец, присутствовавший на вступительных экзаменах, не показал педагогам один из моих рисунков, написанных дома. В то время я страстно мечтал о своей деревне, даче, которой у нас, в отличие от многих соседей, не было. Свои мечты я воплотил на бумаге. Зарисовка очень понравилась учителям, и я был зачислен.

Почти два года я рисовал сухими оформительскими красками. Помните, такие квадратики на картонке?
— Ими же невозможно рисовать!
— А куда деваться? Я был из обычной семьи, и мои родители не могли позволить себе покупку дорогих красок, беличьих кисточек. Все это оставалось в моих мечтах до тех пор, пока я не выиграл какой-то школьный конкурс, призом в котором стал небольшой набор дорогущих акварельных красок.
К четвертому же классу во мне проснулась неистребимая жажда знаний. Я приставал к учителям, чтобы они научили меня рисовать маслом. Даже помню, как однажды попытался загрунтовать холст самодельной смесью из толченого школьного мела и клея и рисовать на этой «лунной поверхности». Уже в училище я с головой погрузился в технологию. Я разыскивал книги старинных мастеров с описаниями технологии рисования, часами простаивал в музее, пытаясь понять, как был создан висящий передо мной шедевр. Уже тогда ко мне пришло ощущение, что основа живописи в классике, а не в новомодных импрессионистских течениях. Классическая школа дает силу, глубокое понимание и необозримые просторы для творчества.

— А как же Мане, Гоген, Дали, Ван Гог с его неповторимыми подсолнухами?
— Вы забываете, что все они прошли хорошую классическую школу живописи. И каждый из них был блестящим мастером портрета, пейзажа, композиционных полотен. Потому что настоящий мастер, обладая школой, не может быть «специалистом узкого профиля». Он одинаково хорош в любом направлении. И эта сила и уверенность дает ему возможность творить уже в несколько иных техниках.
Вспомните, тот же Дали в своих знаменитых заповедях художника писал: «Если ты из тех, кто полагает, будто современное искусство превзошло Вермера и Рафаэля, отложи эту книгу в сторону и продолжай пребывать в блаженном идиотизме». Все они отдавали дань уважения и искреннего восхищения художникам классицизма.

— Ну, а модный ныне Никас Сафронов?
— Вот разве что модный… Никас Сафронов подсматривал наши композиции, когда мы были студентами первых курсов академии. К ним он подрисовывал свои финти­флюшки и выставлял их на продажу. Здесь не столько мастер­ства, сколько эпатажа. Но, знаете, я уверен, что искусство не терпит раздолбайства. Только въедливость в ремесло, работа до изнеможения, верность устоявшимся традициям позволяют выжить в живописи. Неслучайно нас, глазуновцев, с первого курса без лишних вопросов брали на выставки в известнейшие московские художественные салоны. А ведь художники писались в очередь, чтобы выставить свои работы в них.


Весна в Лианозово

— Ну вот. А говорите вопреки…
— Я не сразу поступил в академию. С третьего раза. Это был 91-й год. В Москве путч, танки. Все родные меня отговаривали: какая академия? Пропадешь! И наверное, если бы меня не приняли, я больше бы не стал пытаться. Надо было налаживать семейный быт, становиться на ноги. Я так Глазунову и сказал: «Не примете, больше не приеду».

- А ведь вы оказались един­ственным студентом из Нижегородской области, которому посчастливилось стать учеником «самого» Глазунова!
— Это правда. Нас было немного, но он вкладывал в нас все свои знания, всю свою кровь, как он говорил. У нас были лучшие материалы, свободный доступ в лучшие музеи, встречи с именитыми людьми. Но и прессинг был невыносимый. Каждому напоминали, что он никто и ничто, как в искусстве, так и в жизни. Жесточайшей критике подвергались все работы. Возможно, благодаря такому горнилу и выросли среди учеников Глазунова сегодня хорошо известные и крепкие художники, но тогда было обидно и тяжело. Не могу сказать, что он способствовал нашему росту и продвижению. Скорее наоборот. Одного нашего товарища он выгнал из академии с позором только за то, что его выставку посетили и похвалили первые лица государства.

— Не сработались с Глазуновым и вы…
— Да. После 10 лет преподавательской работы в академии я принял очень непростое для себя решение: уйти в свободное плавание. Конечно, было нелегко. С академией было столько связано, столько пережито. Многое накрепко прикипело к сердцу. Но конфликт заходил все дальше, и я не видел никаких для себя перспектив. Нет, не карьерных, а творческих. На тот момент я чувствовал себя уже состоявшимся художником, мне хотелось развития и творческой свободы.

— Что же так не понравилось Глазунову в ваших работах?
— Глазунов — приверженец старой Руси. Его привлекают самые мрачные и самые тяжелые моменты нашей истории. В своих картинах он воссоздает такие эпизоды, о которых лично мне даже читать тяжело, а не только видеть и уж тем более писать. Я вижу человека, его судьбу, перемолотую в жерновах истории, непростую, трагическую, но и одновременно светлую, родную.


Монах

—  Реальные человеческие истории вдохновляют вас на создание полотен?
— Так и есть. Рассказ моего соседа, прозвучавший много лет назад, о том, как немецкий солдат спас его из плена и, возможно, от расстрела, произвел на меня неизгладимое впечатление: оказывается, не все немцы были фашистами! Кто-то из них был способен к состраданию и милосердию. Позднее, когда я уже был главным художником Центрального музея Великой Отечественной войны 1941−1945 гг. на Поклонной горе в Москве, я много общался и с нашими фронтовиками, и с немцами, и с французами, и с поляками — все они обычные люди, пострадавшие в пекле войны. Много мне пришлось общаться с ветеранами войны, воевавшими по другую сторону окопов - с немцами, когда после окончания академии уехал в Германию с выставкой, где и остался почти на два года. В большин­стве случаев, если речь не идет об убежденных нацистах, эсэсовцах, это глубоко несчастные люди. И если наши — победители, то они вынуждены всю жизнь жить с осознанием своего позора. А ведь многие из простых немецких солдат стали, как и наши, жертвами тоталитарного режима, вырвавшего их из мирных будней и погнавшего на войну. В своих работах я пытаюсь донести до зрителя эти мысли. Понятно, что не всем они нравятся. Нас годами приучали к образу бездушного врага, у которого нет ничего святого и жалеть которого недопустимо. Думаю, поэтому многие мои работы сейчас с неохотой выставляют, в то время как в Германии, Австрии, Италии они имели большой общественный резонанс.

— То есть интерес к истории большой?
— Огромный! Заметьте, что сейчас к теме Великой Отечественной войны обращаются многие люди искусства. Даже в массовой культуре мы встречаем много хороших работ, посвященных годам войны. Например, сериал «Благословите женщину». Я видел, как снимался этот фильм, поскольку был приглашен к участию в этой картине в качестве военного консультанта. Мне даже пришлось сняться в нескольких эпизодах. В одном играл немца, целившегося в Балуева. В другом фильме И.И. Сукачева «Праздник» играл эпизодическую роль немецкого офицера — эстета, рисующего пейзажи во время расстрела советского офицера и его семьи. Вот такая коллизия.

— Считается, что людям, особенно молодежи, сейчас не особенно интересны картины военной тематики, да еще и написанные в классической манере.
— Напрасно вы так думаете. Дело не в дурном вкусе обывателей, а в элементарной политике. На любой выставке, где бы я ни выставлялся, я нахожу горячий отклик от посетителей. Люди чувствуют картины выстраданные, написанные сердцем, в творческом запое, с полной выкладкой и частичкой души. Такие картины очень быстро расходятся по частным коллекциям. Их покупают. И цена здесь уже не имеет никакого значения.


Портрет дочери

— И все же вы работаете по заказам.
— Да, от этого никуда не уйти. В свое время мне пришлось написать много портретов. Но писать все время на заказ невозможно. Дух угнетается, рутина съедает творчество, крылья опускаются. Всегда должен быть простор для свободного творчества. Я же пишу портреты совершенно неизвестных людей.

— А известных?
— И известных тоже (смеется). Писал очень многих. Политиков, людей науки и культуры. Не люблю перечислять имена… Но, если любопытно, скажу, что только Жириновскому написал шесть портретов, включая групповой портрет партии.
Когда я еще учился в академии, один мой хороший знакомый предложил организовать выставку в Государственной думе. Конечно, я согласился. В Думе я и познакомился с Михаилом Вадимовичем Сеславинским, он одним из первых оценил мои работы, меня пригласили к нему в приемную. С этого и началось наше теперь уже многолетнее знакомство.

— Сеславинский сам предложил вам расписать часовню на площади Дзержинского?
— Нет. О строительстве часовни я узнал от родственников. И сразу загорелся. Совсем недавно я вернулся из Рима, где много работал при православном храме. Всего за месяц меня этот город покорил. И дело даже не в том, что мне посчастливилось писать Папу, а в самом месте. Пожалуй, нигде, а я работал и в Берлине, и в Вене, и в Штутгарте, нет такой сильной преемственности классической школы. Я жил рядом с домом, где в свое время жил Иванов, ходил теми же дорожками, что и Брюллов, Кипренский. Скульптуры, картины, копии с которых пишут миллионы учеников во всех странах мира, — все это в Риме в подлиннике. Созданные божественной рукой бессмертного Микеланджело, они стоят нетронутые временем, цивилизацией. Их храмы настолько величественны и красивы, что невозможно остаться равнодушным к этой солнечной красоте. Я был бы счастлив создать в Дзержинске нечто подобное. Уверен, что наш город достоин такой красоты. Тем более что в часовню будут приходить молодожены. Фотографии, сделанные в этом храме, станут украшением семейного альбома.

— Роспись храмов — неожиданное направление для светского художника.
— Я же вам говорил, творчество художника невозможно ограничить одним каким-то направлением. Если душа просит, а разум рисует образы и рука готова воплощать их на холсте, то почему я должен отказываться от этого.

— Роспись храмов, создание икон для многих верующих сокровенное таинство. Говорят, в былые времена иконописцы, прежде чем приступить к работе, постились и испрашивали благословения.
— И сейчас ничего не изменилось.

— То есть вы верующий человек? Как так получилось, что мальчик из советского прошлого пришел к вере?
— Мне кажется, это всегда было со мной. Просто люди неверующие не замечают, что Бог рядом с ними. Но чудо незримо всегда присут­ствует рядом с нами. Однажды я по заказу расписывал храм в Москве. Образ Спасителя мне казался настолько ясным, я его не просто видел, а буквально ощущал, когда писал. Это было непередаваемое состояние вдохновения. Но заказчику показалось, что изображение нужно перенести выше, под купола. Несмотря на мои возражения, он стоял на своем. В пылу перебранки я взял тряпку и начал стирать написанное мною же два часа назад. Представьте мое состояние, когда я понял, что лик Спасителя мне стереть не удается! Опуская все подробности дальнейшей истории, скажу лишь, что, когда готовый храм освящали, этот лик, закрашенный во время работ, вновь проявился. Это ли не чудо, которое даже я не в состоянии понять?

— Когда снова приедете в Дзержинск?
— Трудно сказать. Мои дни расписаны буквально по минутам. С января будущего года у меня начинается новый проект в Вене. Там мне предлагают открыть свою школу. Возможно, на некоторое время мне придется туда переехать. Но про Дзержинск, не волнуйтесь, я не забуду. Мне будет приятно сделать подарок горожанам и внести свою лепту в духовное развитие города.

Евгения МАКАРОВА

Яшин Роман Борисович, член Международной федерации художников при ЮНЕСКО
● персональные выставки: в Ярославле, Дзержинске, Кулебаках, Выксе, Арзамасе, Нижнем Новгороде, Москве, Санкт-Петербурге, а также в Государственной думе, выставочном зале Центрального музея ВОВ1941−1945 гг., Совете Федераций, выставочном комплексе «Сокольники», музее К. Васильева, ГЦКЗ «Россия», Союзе писателей.
● С 2001 года выставляется в Париже, Лондоне, Штутгарте, Кельне, Милане, Мюнхене, Берлине.